Должен ли человек, переживший травмирующее событие, точно помнить его всю жизнь? Исследования памяти ставят такое ожидание под сомнение. Сильное переживание может оставить устойчивые воспоминания и при этом не защитить от утраты важных подробностей. Это имеет значение и тогда, когда спустя годы о событии приходится рассказывать в суде.
Что именно исследовал Вагенаар?
Виллем А. Вагенаар занимался, в частности, автобиографической памятью — памятью о событиях собственной жизни. В исследовании, опубликованном в 1986 году, он анализировал воспроизведение 2400 событий, которые записывал в течение шести лет. Он отмечал, что произошло, кто участвовал в событии, где и когда оно случилось. Затем проверял, как различные сочетания этой информации помогают восстановить остальные элементы воспоминания.[1]
Исследование показало значение подсказок, помогающих извлекать воспоминания. Информация о времени выполняла иную функцию, чем сведения о людях, месте и самом событии. Однако результаты наблюдения за повседневной жизнью одного человека нельзя непосредственно распространять на всех людей, переживших психологическую травму.[1]
Поэтому выражение «кривая Вагенаара» не следует представлять как универсальный график, позволяющий рассчитать, сколько подробностей травмирующего события человек должен помнить через определённое количество лет. Эти исследования также не являются шкалой продолжительности страдания.
Можно ли частично забыть травмирующие события?
Особое значение имеет исследование Вагенаара и Йопа Груневега, опубликованное в 1990 году. Авторы сопоставили рассказы 78 свидетелей об их опыте пребывания в лагере Эрика в Нидерландах. Ранние показания были собраны в 1943–1947 годах, а более поздние — в 1984–1987 годах.[2]
Общая картина пережитого в лагере хорошо сохранилась в памяти. Вместе с тем примерно через сорок лет некоторые свидетели не помнили важных обстоятельств: имён и внешности мучителей, жестокого обращения, которому подвергались, и даже того, что стали свидетелями убийства. Вывод исследователей был однозначным: интенсивность переживания сама по себе не обеспечивает достаточной защиты от забывания.[2]
Это результат конкретного исследования, а не доказательство того, что все люди после травмы забывают одинаково. Однако он ставит под сомнение категоричное утверждение, будто по-настоящему драматическое событие невозможно забыть даже частично.
Стресс может по-разному влиять на отдельные этапы памяти
О памяти часто говорят так, словно это единая способность: человек либо помнит, либо нет. Однако в исследованиях различают кодирование информации, её закрепление и последующее извлечение. Поэтому стресс во время события и стресс при рассказе о нём не обязательно вызывают одинаковый эффект.
Метаанализ Гранта Шилдса и соавторов, опубликованный в 2017 году, охватил 113 независимых исследований с участием 6216 человек. Результаты показали, что влияние острого стресса зависит, в частности, от момента его возникновения. Стресс перед извлечением информации обычно ухудшал воспроизведение. Эффекты стресса при запоминании были сложнее и зависели также от связи материала со стрессовой ситуацией.[5]
Это не даёт оснований утверждать, что у человека, который нервничает на допросе, обязательно нарушена память. Но требует осторожности в ожидании, что при любых условиях он будет одинаково легко воспроизводить одни и те же сведения. Результаты исследований острого стресса также нельзя автоматически считать описанием состояния конкретного человека с ПТСР.
Яркие воспоминания могут сочетаться с пробелами в памяти
Память о подробностях события и эмоциональная реакция на воспоминание о нём — разные вопросы. В описании посттравматического стрессового расстройства Национальный институт психического здоровья США указывает как повторяющиеся воспоминания, кошмары и флешбэки, так и трудности с воспроизведением важных элементов травмирующего события.[3]
Таким образом, сильная реакция на определённое напоминание не обязательно противоречит неспособности восстановить часть произошедшего. Человек может испытывать навязчивые образы или сильный страх и одновременно затрудняться в последовательном изложении событий. Но это не означает, что такое сочетание встречается у каждого пережившего травму. Само травмирующее событие также не равнозначно диагнозу ПТСР.[3]
Уверенность в воспоминании не гарантирует его точности
Другой вопрос связан с убеждением: «Я помню это настолько отчётливо, что не могу ошибаться». Дженнифер Таларико и Дэвид Рубин исследовали воспоминания студентов о том, как они впервые узнали о терактах 11 сентября 2001 года, и воспоминания об обычных событиях. Соответствие последующих рассказов первоначальной записи со временем снижалось в обоих случаях, однако уверенность в воспоминаниях, связанных с терактами, оставалась высокой.[4]
Исследование касалось получения известия о катастрофическом событии, а не непосредственного переживания насилия. Эти ситуации нельзя отождествлять. Тем не менее оно показывает, почему субъективное ощущение яркости воспоминания следует отличать от его соответствия более раннему рассказу.[4]
Умолчание, забывание и противоречие — разные ситуации
Сопоставление последовательных рассказов требует точности. Если свидетель впервые упоминает какую-либо подробность, это не обязательно противоречит его прежним словам. Позднее добавление сведений о сумке у преступника отличается от изменения утверждения «у него не было сумки» на «у него была сумка». Эти примеры иллюстрируют различие между дополнением и прямым противоречием.
В исследовании Аланы Крикс и соавторов, опубликованном в 2015 году, участники описывали инсценированную кражу, которую видели на видеозаписи, а через неделю вновь рассказывали о ней. Подробности, впервые названные во втором рассказе, были почти столь же точными, как сведения, повторявшиеся в обоих рассказах. Опытные полицейские, оценивавшие ожидаемые результаты воспроизведения, недооценивали точность таких поздних дополнений.[6]
Лабораторное исследование не позволяет установить истинность позднего воспоминания о насилии. Но оно показывает, что новую информацию не следует заранее приравнивать к вымыслу. При этом оно не доказывает, что любое последующее дополнение верно.
При сопоставлении протоколов стоит выяснить, задавался ли ранее вопрос о соответствующей детали и исключал ли её свидетель или просто не упоминал. Только после этого можно точно охарактеризовать различие. Само замечание «раньше он об этом не говорил» оставляет этот вопрос открытым.
Как вопрос может повлиять на ответ?
Имеет значение и способ получения рассказа. В классических экспериментах Элизабет Лофтус и Джона Палмера, опубликованных в 1974 году, участники смотрели фильмы об автомобильных авариях. Изменение глагола в вопросе о столкновении влияло на оценку скорости. Через неделю участники, которым ранее задавали вопрос с более сильным выражением, чаще сообщали, что видели разбитое стекло, хотя на видеозаписи его не было.[7]
Это не означает, что каждый вопрос меняет воспоминание. Однако результаты показывают, что формулировка вопроса может влиять на последующее описание. Поэтому при анализе показаний важно учитывать и то, как был получен рассказ.
Практический пример — различие между вопросами «Что этот человек держал в руке?» и «Нож был в правой руке?». Второй вопрос уже предполагает наличие ножа. Поэтому ответ сам по себе не обязательно подтверждает, что свидетель спонтанно вспомнил именно этот предмет. Это пример применения знаний о внушении, а не дословный элемент эксперимента Лофтус и Палмера.
Что можно установить по одному пробелу в памяти?
Отсутствие воспоминания об определённом элементе ещё не объясняет причину этого отсутствия. Рассмотренные исследования не предлагают метода, который позволял бы по одному пробелу выявить травму, сознательное сокрытие сведений или ложный рассказ.
Аналогично последующее припоминание подробности само по себе не подтверждает, что событие происходило именно так. По-прежнему необходимо установить источник информации и возможность её проверки. Исследования Вагенаара не дают теста для распознавания подлинного «восстановленного воспоминания» в конкретном деле.
При анализе доказательств стоит разделять два вопроса: возможен ли описываемый способ запоминания и соответствует ли конкретная информация реальному ходу событий. Утвердительный ответ на первый не разрешает второй.
Какое значение это имеет для оценки показаний?
Практический вывод из рассмотренных исследований таков: ни пробелы в памяти, ни уверенность свидетеля не следует считать самостоятельным тестом истинности рассказа. Отсутствие подробности может требовать объяснения, но ещё не доказывает сознательную ложь. В свою очередь, категоричность высказывания не заменяет проверки описанных обстоятельств.
При анализе рассказа стоит учитывать:
- сколько времени прошло от события до первого описания;
- в чём именно состоят расхождения между последовательными высказываниями;
- описывает ли свидетель собственное воспоминание или информацию, полученную позднее;
- какие независимые материалы позволяют проверить конкретный элемент рассказа.
Это предложенный подход к анализу, вытекающий из рассмотренных результатов, а не разработанный Вагенааром тест достоверности. Нельзя также автоматически объяснять каждое противоречие травмой. Такая интерпретация требует самостоятельных оснований.
Пример: рассказ о нападении спустя несколько лет
Представим человека, который описывает нападение через несколько лет после произошедшего. Он помнит определённые слова и поведение нападавшего, но не уверен во времени, последовательности двух действий и цвете одежды. В последующем рассказе он добавляет, что перед событием слышал звук телефона. Это гипотетический пример, а не описание участника какого-либо из исследований.
Такие особенности сами по себе не дают оснований заключать, что человек лжёт. Но нет и оснований признавать все подробности истинными только потому, что событие могло быть травмирующим. Каждое сведение ставит отдельный вопрос: можно ли установить время по документу; упоминались ли эти слова в более раннем сообщении; спрашивали ли прежде о телефоне; имеет ли добавленная деталь независимое подтверждение?
Такой анализ направляет внимание на конкретные утверждения и их источники. Он также позволяет отделить ошибку в одной подробности от оценки остальных элементов рассказа.
Оценка конкретного рассказа требует как знания об ограничениях памяти, так и тщательной проверки фактов. Исследования Вагенаара помогают поставить под сомнение упрощённые ожидания от свидетеля, но не заменяют установления того, что произошло в конкретном деле.
Источники
- Wagenaar, W.A. (1986), My memory: A study of autobiographical memory over six years, „Cognitive Psychology”, 18(2), 225–252. Открыть источник
- Wagenaar, W.A., Groeneweg, J. (1990), The memory of concentration camp survivors, „Applied Cognitive Psychology”, 4(2), 77–87. Открыть источник
- National Institute of Mental Health, Post-Traumatic Stress Disorder. Открыть источник
- Talarico, J.M., Rubin, D.C. (2003), Confidence, Not Consistency, Characterizes Flashbulb Memories, „Psychological Science”, 14(5), 455–461. Открыть источник
- Shields, G.S., Sazma, M.A., McCullough, A.M., Yonelinas, A.P. (2017), The Effects of Acute Stress on Episodic Memory: A Meta-Analysis and Integrative Review, „Psychological Bulletin”, 143(6), 636–675. Открыть источник
- Krix, A.C., Sauerland, M., Lorei, C., Rispens, I. (2015), Consistency across Repeated Eyewitness Interviews: Contrasting Police Detectives’ Beliefs with Actual Eyewitness Performance, „PLOS ONE”, 10(2), e0118641. Открыть источник
- Loftus, E.F., Palmer, J.C. (1974), Reconstruction of Automobile Destruction: An Example of the Interaction Between Language and Memory, „Journal of Verbal Learning and Verbal Behavior”, 13(5), 585–589. Открыть источник